Жизнь взаймы

Политолог Николай Фигуровский — о закредитованности россиян как индикаторе всей экономической модели

«Банкир — это человек, который одолжит вам зонтик в солнечную погоду и отберет его в тот самый момент, когда начинается дождь». Эту фразу обычно приписывают Марку Твену, но сегодня в нашей реальности она служит уже не остроумным афоризмом, а кратким описанием кредитной системы. Деньги в стране есть, банковская ликвидность присутствует, разговоры о поддержке производства, предпринимательства и граждан ведутся. Но всякий раз, когда речь заходит о реальном кредите для завода, малого предприятия или обычной семьи, выясняется, что деньги очень дорогие, требования слишком жесткие, а риски почему-то должен брать на себя тот, кто и так слабее всех.

История здесь длиннее, чем кажется. В дореволюционной России кредит был привилегией торгового сословия и крупных хозяйств. В СССР он существовал в смягченной и дисциплинарной форме: рассрочка на мебель, холодильник или телевизор помогала покупать вещи, но одновременно привязывала человека к стабильной зарплате, предприятию и государственному порядку. После распада Союза кредит стал уже не инструментом дисциплины, а способом выживания — сначала для населения, пережившего обнуление сбережений, потом для бизнеса, лишенного длинных и дешевых денег.

В 2000-е кредит превратился в универсальный язык экономики. Через него продавали квартиры и автомобили, разгоняли потребление, латали кассовые разрывы, держали стройку и торговлю. В какой-то момент долг перестал быть исключением и стал бытовой нормой. И вот здесь возникла главная ловушка: если экономика привыкает жить в долг, любое повышение стоимости денег начинает бить не только по отдельным заемщикам, но и по самому механизму роста.

Цифры говорят сами за себя. По данным Банка России, в первом полугодии 2025 года задолженность перед банками и микрофинансовыми организациями имели 49,7 млн граждан, а совокупный долг населения составил 37,8 трлн рублей. Формально ЦБ фиксирует даже небольшое снижение и числа заемщиков, и общего объема долга. Но почти 50 млн заемщиков — это все равно масштаб, при котором речь идет уже не о финансовом поведении отдельных семей, а о социальной конструкции страны.

Еще показательнее структура этого долга. Около 30% заемщиков имеют два кредита и более. То есть для очень большой группы граждан кредит — это не разовая покупка жилья, автомобиля или техники, а образ повседневной жизни. А когда долгов несколько, один платеж начинает поддерживать другой, и бытовая стабильность все больше зависит не от роста доходов, а от способности не сорваться в просрочку.

Следующий уровень — банкротства. К началу 2026 года число граждан-банкротов в России превысило 2,2 млн. Только за 2025-й через судебную процедуру банкротства прошли почти 568 тыс. россиян. Это уже не экзотическая юридическая мера на крайний случай. Это массовый аварийный выход из системы, которая слишком легко впускает в долг и слишком поздно предлагает выход из него.

Тревожны и данные по качеству кредитного портфеля. По оценкам на начало 2026-го, объем проблемных потребительских кредитов достиг 1,7 трлн рублей, а их доля выросла до 13% против 9% годом ранее. Даже ипотека, которую долго подавали как наиболее надежный и социально здоровый вид долга, начала давать сбой: объем проблемных ипотечных кредитов приблизился к 400 млрд рублей. Это значит, что перегрев и уязвимость затрагивают уже не только периферию кредитного рынка, но и его центральные, когда-то почти образцовые сегменты.

На этом месте обычно звучит возражение: разве плохо жить в кредит? В Соединенных Штатах и Европе средний класс тоже десятилетиями живет с ипотекой, автокредитами, кредитными картами и другими долговыми обязательствами. Да, но там долг чаще опирается на более предсказуемую стоимость денег и на более устойчивую модель доходов. Там кредит нередко авансирует будущий рост. В России же он слишком часто заменяет отсутствующий рост в настоящем.

Не менее жестко эта проблема проявляется у бизнеса. По данным Ассоциации банков России, задолженность компаний по банковским кредитам к минувшей осени превысила 93 трлн рублей. По итогам года корпоративное кредитование, включая облигации, выросло примерно на 12%. На бумаге это выглядит как нормальная работа финансовой системы. Но если присмотреться, становится видно: кредитование есть, а доступного кредита для значительной части реального сектора — все меньше.

Это особенно заметно по проблемной задолженности. К III кварталу 2025 года объем проблемных кредитов юридических лиц достиг 10,4 трлн рублей, или около 11,4% корпоративного портфеля. Для экономики, которая официально отчитывается об адаптации и устойчивости, это очень тяжелый сигнал. Он означает, что предприятия продолжают занимать, но все чаще делают это в условиях, когда стоимость долга уже начинает подтачивать их будущую устойчивость.

Но важнее даже не общая цифра, а то, кто именно оказывается отрезан от денег. Президент Торгово-промышленной палаты РФ Сергей Катырин в марте прямо заявил, что комфортной ставкой для промышленности были бы 10–12%, а для малого бизнеса — около 8%; при более высокой стоимости кредита предприятия вынуждены сворачивать инвестиционные программы. Это важное признание: торгово-промышленные палаты, по определению ориентированные на запрос реального бизнеса, фактически подтверждают, что для производственных компаний нынешняя стоимость денег носит не стимулирующий, а запретительный характер.

Эта проблема особенно болезненна там, где развитие экономики напрямую связано с государственной политикой. Сенатор Дмитрий Ворона обращал внимание на то, что предприятия в новых регионах сталкиваются не только с дорогим кредитом, но и с невозможностью предоставить залоги в том объеме, которого требуют банки. И здесь сразу проявляется фундаментальный изъян системы. Если завод не может получить заем потому, что станки и оборудование не признаются достаточным обеспечением, значит, финансовая архитектура ориентирована не на развитие, а на максимальное уклонение от риска.

Отсюда и главный парадокс. Государство годами говорит о поддержке промышленности, технологическом суверенитете, импортозамещении, новых территориях и малом бизнесе. Но в узловой точке — в вопросе цены и доступности кредита — система работает так, словно ее главная задача не профинансировать рост, а любой ценой не допустить лишней ответственности банков. В результате получается почти карикатурная модель: тем, кому деньги действительно нужны для расширения производства, кредит недоступен или бессмысленно дорог; тем, кто и без того выглядит надежным, система готова открываться куда охотнее.

У этого есть прямые макроэкономические последствия. Когда население перегружено выплатами, внутренний спрос становится слабее и нервознее. Когда предприятия режут инвестиционные программы, тормозятся обновление оборудования и технологическая модернизация. Когда малый и средний бизнес не получает вменяемого финансирования, экономика лишается среды для расширения занятости, конкуренции и роста. В такой конструкции высокая стоимость кредита становится уже не просто антиинфляционным инструментом, а фактором консервации всей хозяйственной структуры.

Разумеется, у сторонников жесткой денежно-кредитной линии есть свой сильный аргумент. Избыточное кредитование действительно подталкивает инфляцию, разгоняет потребление и способно надувать пузыри. Но спор ведь не о том, нужен кредит или не нужен. Спор о другом: какой именно кредит нужен экономике. Один кредит идет на короткое потребление и импортные покупки. Другой — на станки, переработку, логистику, экспорт и новые мощности. Когда же борьба с инфляцией устроена так, что одинаково давит и на спекулятивный спрос, и на производственные инвестиции, страна получает не только охлаждение цен, но и переохлаждение развития.

Кредит сам по себе не зло. Без кредита невозможны ни запуск новых производств, ни нормальный инвестиционный цикл, ни экономика в целом. Но кредит — очень точный индикатор. Если он помогает строить, расширять, модернизировать и проходить через временные трудности, значит, система работает на развитие. Если же он ведет население к банкротству, а предприятия — к отказу от инвестиций, значит, проблема уже не в отдельных заемщиках, а в самой модели распределения денег в экономике.

России нужен не просто иной объем кредитов — ей нужен другой порядок финансовых приоритетов. Кредиты должны сначала доходить до тех, кто создает реальную добавленную стоимость: до заводов, фермеров, технологического бизнеса, а уже потом до комфортных схем размещения банковской ликвидности. Поддержку экономики логично измерять не количеством заявленных программ, а количеством реально профинансированных проектов и запущенных производств. Для гражданина кредит должен стать шагом к повышению качества жизни, а не способом дотянуть до зарплаты ценой долговой петли. Пока эта логика не станет нормой, страна будет жить в ситуации странного парадокса: деньги формально есть, но до тех, кому они действительно нужны для роста, они доходят все реже.